Жизнь только начинается!!!

Симеиз... Еще не существовала тогда эта дурацкая концепция "СиNеиза", или "Гомоиза", которую пустил качаться из стороны в сторону мсье Джин, присутствуюший на фото.
Сейчас уже кажется, что и не было всего этого. И только совсем недавно случайно отыскавшаяся пленка возродила память того очень бурного лета 2006 года, проходившего очень пьяной и уверенной походкой под аккомпонимент отчаявшейся гитары в окружении безнадежно влюбленных и также безнадежно забивших на все людей, решивших, что раз они на отдыхе, то классическая казуистика решительно не намерена принимать их во внимание при рендеринге конечных событий. Так, долженствующий по всем законам физики распаться на атомы сисадмин Джин (вот была бы неразбериха в мире элементарных частиц!), после спуска в спящем режиме по скользким камням к всеобщему удивлению остался совершенно цел и даже не потребовал перезагрузки. Или аскер Аня, потерявшая при неизвестных обстоятельствах свой главный документ - паспорт, - вскоре совершенно волшебным образом получила его обратно от непонятноглазого чужестранца, который вместе с этой заветной книжецей соизволил вернуть и одну из этих фотографий, вложенную между страницами. Я не говорю уже о себе. Для меня тот Симеиз был чем-то совершенно новым и неожиданным. И на том он для меня и закончился.
И всё-таки плёнка - это неожиданно приятно... 


 
               

                                                   

                          

                  

                                 

 

                    

            

           

  

                                                 

Тихо вокруг.... точнее, было бы тихо, если бы не жужжали компьютеры и прочие дивайсы. Но тем не менее этот шум воспринимается как тишина, как отсутствие шума, производимого человеком. Наверно такое же испытывал бы космонавт, находясь в кабине своего корабля или бродя по его пустым бесконечным коридорам. Самое удачное окружение для мыслей, которые боятся дневного света и всяких звуков. Очень часто теперь, и на яву, и во сне, у меня возникают ощущения вот такого раздумчивого полета. Меня окружает пустота, та самая бездна, которая сводила с ума жалких человеческих существ в романах Лема, посягнувших на владение космосом, заявивших о себе как о Тех, чье имя может быть написано рядом с Именем Творца.
Я использую эту метафору, чтобы в полной мере представить себе свое место сейчас в том, что все называют жизнью. Ведь мой корабль может лететь вечность. Этого с головой хватит, чтобы разувериться во всех даже самых светлых и упрямых верах.

Бесконечная черная бездна, в которой повисли причудливые разноцветные огоньки, некоторые из них как будто запутались в мутной взвеси туманностей, - вот и все, что видно мне на большом экране Главного навигационного компьютера. Огоньки - это далекие галактики и ближайшие звезды, до которых, если верить опять-таки компьютеру, в среднем сотни световых лет полета. Даже если хватит топлива в реакторе, мне явно не хватит жизни, чтобы преодолеть даже сотую часть отделяющего меня от этих переливающихся светлячков расстояния.
Мой полет начался очень торжественно и оптимистично, но вот на расстоянии уже в сто тысяч километров начали заползать в сознание смутные страхи. Где-то месяцев тридцать назад случился последний приступ тупого животного отчаяния, когда зубами я пытался разгрысть клемы отсека основного компьютера, чтобы остановить эту идиотскую пытку полетом в никуда, чтобы взорвать реактор или хотя бы разгермитизировать корабль. Но даже это попытка оказалась напрасной. Истерика прошла, и сейчас я сижу на полу, оперевшись в холодную металлическую стену спиной и не чувствую ничего. До ближайшего плотного тела три дня лету и, как показывает компьютер, это всего лишь небольшой астероид. До Земли - двадцать восемь лет. Но это дорога не назад домой, а в кошмарное будущее, где обо мне и думать забыли не только как о личности, но даже как о представителе Хомо Сапиенс. Это было бы просто жестоко лететь на встречу своей ностальгии, где я буду тыкаться носом, как слепой котенок, в непонятные бесформенные мнемические образования, назначение которых также стало непонятным по прошествии стольких лет. Впереди - все та же бесконечность, и у нее есть один плюс: он заключается в свойстве самой бесконечности... Я думаю, было бы куда хуже осознавать, что летишь прямиком на какую-то чудовищных размеров стену и каждую секунду ждать страшного удара. Единственное, что в ней есть неудобного, - ее невозможно представить. И невозможность ее осмысления порождает благоговейный страх перед ней. Не тот страх, которым боятся собаку или татаро-чечена с очень острым ножом, а очень смутный и постоянный, как звон в ушах, которого не слышишь пока возишься с агрегатами и гремишь канистрами, инструментами (наверно слишком громко гремишь, громче, чем можно было бы), а когда пытаешься заснуть в своем коконе, он вдруг проявляется и понимаешь, что же именно мешало все это время, что заставляло оглядываться на темный проход или ни с того ни с сего идти куда-то, придумав себе срочное дело (не забыл я перевести подачу растворов в рабочие емкости с ручного режима на автоматический после замены той шестеренки?). И мысли о том, что ждет (а ждет ли?) впереди как-то сами собой уходят на привычные, годами проторенные пути. Это всегда одно и то же - имплицированная и сформулированная в терминах "хочу" и "очень хочу" метареальность, которая в последнее время начинает выходить из под контроля и жить собственной жизнью, иногда с удивлением, а иногда с подозрением оглядываясь на меня пустыми глазницами экзистенции. У меня складывается такое ощущение, что эта черотова метареальность уже давно не хочет меня, или не понимает, кто я.
Иногда мне кажется, что появись вдруг передо мной в одном из коридоров человек, я убил бы его, от неожиданности расплескав на него кислоту. Этой кислотой я промываю трубы, по которым подается охлаждающая жидкость в радиатор Центрального Процессора. Было бы невежливо и даже негостеприимно вот так вот встретить долгожданного гостя. Да и хлопот потом с этой кислотой не оберешься... И куда девать тело? Все свободное пространство на корабле подчинено принципу эргономичности и поставить... положить останки просто некуда! Неужели бы пришлось положить его рядом со входом в реакторную шахту? Там вроде есть неглубокая ниша, и я не часто туда хожу. Чинить там особо нечего, и если сломается что-нибудь, об этом узнают разве что астраномы по необъяснимой вспышке только через каких-нибудь тридцать лет.
Я так серьезно увлекся проблемой утилизации ненужного больше тела Незнакомца (или Незнакомки?), что совсем забыл о том, что его или ее в любом случае пришлось бы умертвить после праздничного ужина и оживленной беседы, потому что ни кислорода, ни пищи нам в двоем не хватило бы. Поэтому еще пять или шесть лет назад я развесил по всему кораблю объявления со всеми возможными в таких случаях объяснениями, извинениями и просьбой зайти попозже, когда будет хотя бы приблизительно известна цель этой экспедиции. Только так можно будет расчитать остатки жизненных ресурсов на два организма. После этого у своих объявлений я частенько слышу какие-то шорохи, неуверенное топтанье чьих-то ног, вздохи - то ли сожаления, то ли облегчения. После чего все снова стихает.
Ради чего все это? Какой простой и все же невозможный вопрос... Глядя в бесконечные дали космоса, поражаешься этой немилосердной к маленькому и по сути беспомощному человеческому разуму Непонятности, Неопредеоенности. Иногда бывает красиво, особенно при рождении Сверхновой или когда начинает поглащать далекий квазар. Тогда цифры на экране Главного навигационного компьютера начинают скакать, словно ужаленные невидимыми лучами, пересчитывая траекторию полета с учетом повысившейся плотности гравитационного поля и сместившихся поэтому со своих привычных орбит звезд, но так и не отвечая на мой вопрос: для чего? Сколько шансов у меня найти в радиусе хотя бы двадцати световых лет (при условии, что моя скорость далека от световой!..) хотя бы один кислородный мир? И какова вероятность, что эта планета окажется обитаемой?? И уж сколько шансов у меня быть понятым этой чужой формой жизни??? А потом.... я стану старым и беспомощным. И нужно будет ложиться в вечный анабиоз, полностью доверившись программе управления полетом. А ведь это все равно что прямо сейчас выпрыгнуть в Пространство. Если б только шлюз открыть...
Чтобы немного отвлечься от работы и тяжелых мыслей, я придумал себе игру. Что-то вроде воображаемого друга, какие бывают у маленьких детей. И стал после этого искать ему физическое воплощение, некую форму. Я обшарил весь корабль в поисках подходящего субстрата, но ничего, кроме надувного чучела Чужого не нашел. Как оно оказалось на моем корабле, где каждый грамм был на счету? Я даже стартовал на голодный желудок... Но Чужой не Друг, и даже не ДРУГой, однако за не имением лучшего, я стал считать худшее лучшим. Единственная проблема, которая возникла после этой инициации, стала для меня полной неожиданностью: мой друг, Чужой, стал пожирать тех немногих, что еще топчутся перед моими объявлениями, и я стал слышать эхо их душераздирающих воплей через бесконечный лабиринт коридоров, шахт и тонелей, замирая, как примитивное насекомое в инстинктивном оцепенении и обливаясь холодным потом. Сколько раз я хотел броситься сломя голову к ним на помощь, но не мог даже сдвинуться с места! Только через несколько мучительно долгих минут, как смолкали последние отзвуки того, что еще совсем не так давно - только что!!! - было человеческим голосом, у меня повлялсиь силы разве что сползти по стенке в свою любимую позу - оперевшись в нее спиной и обхватив голову руками. И переписывать заново эти чертовы объявления, потому что отмыть их от крови и слизи просто невозможно, - такая морока! Лишнее напоминание о бесмысленности и очевидной обреченности всего этого проекта длиною в жизнь.
- А не лететь ты не мог! - опять я слышу из динамика Главного Куратора из центра управления космическими полетами. Раз в неделю я выстаиваю длинную очередь в радиоэфире перед дверью в радиорубку, переминаясь с ноги на ногу и тревожно прислушиваясь - не сожрал ли опять кого Чужой? - в надежде, что услышу что-нибудь новое от мудрейшего из мудрейших. Но все мои часы ожиданий в многокилометровой очереди оканчиваются только одним и тем же ответом, который я уже успел как всегда забыть, иначе какой мне смысл снова дожидаться радиоаудиенции? Ведь в космосе все подчинено принципу целесообразности...
Недавно я обнаружил прямо по курсу небольшое газовое облако, которое однако крайне быстро расширялось и принимало просто фантастические, даже для космоса, размеры. Я был вынужден долго объяснять компьютеру необходимость предпринятия задуманных мною действий. В конце концов, задавленный аргументами, он дал свое согласие и частично перевел корабль на ручное управление при условии, что я все время своей вылазки буду связан с кораблем мощным тросом. Я влез в тесный не по размеру скафандр и с замиранием в животе стал дожидаться полной разгермитизации в переходном отсеке.
Открывшиеся наконец передо мной двери открывали не только долгожданные просторы великого Ничто, но и приближали меня к давно лелеямой мечте. Такое чувство наверно может испытывать только заблудившийся в пустыне путник при виде оазиса или сумасшедший, освобождающийся из плена разума. Я вылетел и медленно приблизился к краю огромного уже не облака, а целой туманности, и погрузился в нее. Моему взгляду открылась до дурноты бесконечная (все здесь измеряется этими неопределенными понятими!) плоскость шахматной доски, каждая клетка которой была размером не меньше Австралии. Параллели тянулись в недостижимую точку схода, и я, как с горки, падал следом, не переставая медленно вращаться.
Я медленно парил в этом шахматном полупространстве и не имею представления, сколько я провел в этом полете. Неожиданно я почувствовал толчок в плечо. С изумлением я обнаружил, что казавшиеся недавно далекими клетки оказались прямо передо мной. Я каснулся черного квадрата рукой и ощутил его надежную твердость. Осторожно перенося тяжесть обретаемого вес тела на ноги, я попытался встать. Передо мной простиралась абсолютно ровная и однообразная шахматная равнина. Я сделал шаг, потом второй. Не удержавшись я пробежал несколько клеток. Вокруг ничего не менялось. Клетки двигались мне на встречу, в глазах рябило от их ритмичного чередования, но ничего при этом не менялось!!! Я засмеялся, неудержимо, глупо, как будто на моих глазах грузовик сбил переходящего дорогу клоуна, и он нелепо задергал руками и ногами, обезглавленный, затянутый в шахматное трико. Тогда я побежал по диагонали. По диагонали легче, она отчетливо видна в этом шахматном хаосе, она манит и кажется, что облегчает движение. Внезапно я остановился, потрясенный неожиданной догадкой. Обернулся. С самых фиолетово-багряных небес за мной тянулся трос, отбрасывая дугообразную тень. Все то же.... не то... вперед, вперед! Я побежал дальше. Дальше! Мимо черных клеток. Мимо белых клеток. Мимо бело-черных и черно-белых клеток. Мимо, мимо, но главное - вперед! И вот где-то там далеко впереди, но отчетливо, наметилась какя-то посторонняя точка. Она медленно - очень медленно! - приближалась пока наконец не стала видна во всех подробностях. От удивления я перешел на шаг. Подошел ближе и остановился. Я задыхался. Пот заливал глаза, грудь готова была прорвать скафандр, в висках стучала кровь, а я все смотрел и не мог понять... не мог поверить тому, что видел. Передо мной в одной из белых клеток стояла самая обычная домашняя скрипучая кровать. Рядом с ней стояла тумбочка, а подле нее - стол со стулом. И на столе горела лампа, освещавшая приятным желтым светом большую толстую тетрадь в клетку. Рядом лежала шариковая ручка. Обессиленный, я сел на кровать, ожидая услышать привычное скрипенье. Но его не последовало. Ах да, шлем... Я отстегнул зажимы, снял тяжелый прозрачный шар и поставил его на крышку стола. Такой вот прозаичный натюрморт. Ватная тишина окутала меня и лишь где-то, словно за стенкой, время от времени слышалось чье-то приглушенное неловкое покашливание. Я посидел и с давно забытым чувством возвращения домой отстегнул трос.

2078 год. Лекционная аудитория ВУЗа. Все студенты стоят на головах. Пиво пьют, курят, девок лапают...
А с кафедры истерично вопит старенький профессор, стучит кулаком и доказывает, точне, пытается доказать теорему Пифагора. И вся эта сцена вдруг скомкалась, расстроилась, рассыпалась, как недавно в театре, когда через весь зал гардеробщик бежал к сцене и протягивал этому... э-э... Пушкину мобилку и так заговорщицки еще шептал, директор, мол на яхте кататься зовет...
Так вот. Вбегает в аудиторию какой-то студик и кричит, что Ангел привез новую дурь - аффигенно прет! Он сам только что попробовал с Ленкой, ее еще штырит, она еще до сих пор ходить не научилась, вон в коридоре валяется, оттопыривается.... короче, кто займет еще пару сотен баксов?
Реакция - мгновенная тишина. Только слышно, чье-то тяжелое предоргазмическое дыхание. Еще слышно, как муха где-то тестирует стекло на прочность, и еще слышен какой-то непонятный стук, которого не было еще пару секунд назад. Точнее он слышен только нам с вами. Мы отыскиваем его источник глазами, расталкиваем локтями подорвавшихся со своих мест студентов и вдруг видим: это стучат коблуки о паркет. Старый профессор лежит на полу и бьется в судороге. Все выбигают из аудитории, кто-то набирает номер на телефоне (наверно Ангелу звонит), я стою гляжу на него, а он все извивается на полу, как Витек на прошлой неделе под теми колесами, и все, чудной, пытается стянуть с себя петлю своего галстука. Язык, словно эрегированный член, вывалился из крайней плоти вспенившегося рта. Пена сползает на седоватую бородку. Глаза, как линзы обесточенных камер наблюдения, уставились на переносицу, как будто там все еще находится доска с формулами. Кто-то еще замечает профессора и ржет, - Смотрите, Иваныч тоже закинулся!!! ГА-ГА-ГА, - звучит в коридоре гулкое эхо ужаляющегося молодого смеха...

Когда-то здесь было здание библиотеки, потом его снесли и разбили скверик с беседками. А пять лет назад за особые заслуги перед обществом и наукой на его территории стали хоронить чудаковатых и никому не нужных профессоров. И очень скоро символические холмики поросли лопухом и крапивой. У одного из них, еще совсем голого и непривычного глазу, сидела сморщенная, как дуля, старушка, вытирая и без того сухие глаза, и вспоминала, в каком же это году на этом самом месте (еще стоял вон там почти усохший орех) они с однокурсниками впервые покурили травки в честь успешно зданного зачета по античной философии и искусству.

Чистая девственность листа, по которой водит пером зачарованный невротик, – универсальный символ фрейдистского мышления. Не составляет особого труда для человека подготовленного, а сейчас уже и для обывателя, извлечь из этой метафоры сокрытый бессознательным в ней смысл. Поэт, писатель, художник, скульптор, вооружившись дарованным ему культурой фаллосом, вступают в символический коитус с образами-желаниями, которые отпугивают сон, несущий облегчение. Но пространства сновидения либо недостаточно для символизации отвергнутых катексисов, либо сила желания настолько велика, что она повергает ослабленное сном Эго в смятение и заставляет искать спасения от них в пустой реальности спальни, во вновь обретённом физическом пространстве, в котором по пробуждении ещё недолго продолжает витать, как запах, застигнутое врасплох бессознательное. И тогда зыбкий и рыхлый свет полуночной лампы, утверждающий в качестве всё-таки имеющегося, фрагмент стола, застеленного простынёй бумаги, заменяет Эго, а самому творцу, который лишь частично проступает из темноты своего кабинета, отводит роль его желаний, даруя долгожданное удовлетворение.
Давайте вспомним теперь, что именно так, именно как произведение искусства, как текст, создавалась Фрейдом первая самостоятельная глава его библии, названной психоанализом. Глава, несущая в себе пророчество, истинность которого невозможно было ни доказать, ни опровергнуть, в которое можно лишь верить, к чему и призывал сам Фрейд, обещая крещенское омовение в водах бессознательного. Мессия и пророк, Фрейд проповедовал спасение с помощью психоанализа для всего человечества. Но уместны ли здесь столь громкие слова по отношению к отцу психоанализа, если он является именно отцом своего детища, а не сыном некоего бога? Отцом дитяти, родившегося в результате инцестуозного коитуса с его, Фрейда, бессознательным? Ибо сам психоанализ как теория и как практика с бесконечным чередом истерических женщин, часто занимавших по отношению к молодому еврейскому неврологу превосходящую позицию и порой проливавших по нему кровавые слёзы, – сам психоанализ для Фрейда, да и для нас, сестёр и братьев во Фрейде, а также всех неверных (я позже поясню природу их измены), – сам психоанализ выступает в качестве символического тела матери. И сам Фрейд, таким образом, не бог, хоть и отец, а сын, заступивший на место бога-отца.
К сожалению, я не имею возможности в этом докладе последовательно и всесторонне обосновать это заявление. Данная мысль является логическим продолжением однажды уже высказанной Понталисом идеи о том, что Фрейд подобным образом относился к собственным сновидениям, даже назначал встречу им. Отмечу только, что всякий, знакомый с историей психоанализа и личностью самого Фрейда, без труда проследит многочисленные ниточки, ведущие от строк этого доклада к известным уже фактам. Например, можно теперь объяснить специфическую реакцию Фрейда на смерть его собственного отца, которая фактически поставила точку на первой его теории совращения и дала толчок новым идеям, словно физическая смерть родителя сделала возможным появление фантазма об Эдипе. Я хочу обсудить здесь некоторые следствия из подобной постановки ситуации, развить некоторые идеи, которые, как я думаю, позволят осветить взаимоотношения между теорией психоанализа, её создателем и людьми, так или иначе, к ней имеющим отношение. Особое моё внимание будут занимать на этих страницах бессознательная динамика становления начинающего психоаналитика, феноменология его вхождения в плоть психоаналитической теории.
Эта теория, как может показаться – детище Фрейда (о чём было упомянуто выше), конечно же, не плод его больной фантазии. Хотя, как отмечает Пол Феррис, приведённый материал в первой работе Фрейда, написанной под благодушным покровительством доктора Брейера, грешит натянутостью фактов. Вскоре, однако, такой специфический коитуозный подход к действительности станет для Фрейда делом обычным и ляжет в основу ревностно откапываемого и оберегаемого от посягательства сторонних взглядов тела. Тело это, восставая из пыли забытых детством воспоминаний, со временем всё чаще давало о себе знать: то росчерком застывшей пятерни скользнувши по странице, то ненароком бросив тень на бьющийся в оргазме лист, а то вообще – тем специфическим духом, который маскируется под запах типографской краски. Скажу без обиняков: каждый фрейдовский клиент – факт натянутый. Задолго до того, как появились первые апостолы и среди них (конечно, половым путём!) распространился вирус Иуды, основная масса этого тела уже была вполне самостоятельной и делала свои первые шаги, улыбаясь человечеству не по-детски злой улыбкой, проткнутой фаллосом сигары. Нет – конечно же, здесь не идёт речь о том, что психоанализ со всеми его постельными принадлежностями – результат титанической по своему размаху рационализации. Мой сказ о другом: однажды настало время поделиться плотью сокровенного с первыми приближёнными, с первыми нарциссическими расширениями растущего дитяти.
Давно уже стал притчей во языцах вопрос о том, есть ли у психоаналитика бессознательное. Оно также есть и у тех, кто, не понимая ещё размахов грядущего последствия, соблазняется вкусить тела Фрейда и испить вина психоаналитической теории. И здесь растущий психоаналитик в святом неведении для самого себя снова попадает в тот сакральный круг, что для удобства измерения Фрейд очертил в виде треугольника. Во главе его стоит он сам. Первый и последний пророк, символический (и не только) отец психоанализа, великий перверт, посягнувший на место Имени Отца (как впоследствии догадается Лакан), прогнавший палкой хулиганов-христиан и покоривший Рим, он раз и навсегда переозначил пространство культуры и задал моду бессознательному. Одной из нижних вершин этого псевдолобкового треугольника является символическое тело матери или теория, которую, оплодотворив, зачал и родил на свет в абсолютно непорочном браке (чем он так отважно хвастался) сам Фрейд. И последняя вершина – мы. Все остальные. Приближённые. Равноудалённые. Но одинаково изнасилованные. Ибо бессознательное есть и у нас, и, следовательно, символическое тело матери есть в бессознательном у каждого в виде того или иного симптома: как отпечатка поцелуя матери, как сведённого в судороге объятий тела, страстно стремящегося сохранить в этой судороге воспоминание об этом объятии…, на которое (тело) и совершается двойное покушение – со стороны идеального образчика (теории) и самого субъекта Фрейда, под видом аналитика, стремящегося этим телом овладеть.
В качестве естественной реакции на подобное вторжение выступает сопротивление, самим же Фрейдом декларированное и повсеместно встречающееся в практике индивидуального анализа. И не только. Так и не смирившиеся с падением покрова, защищавшего паству Фомы Неверующего в её бессознательном соитии с собственным неврозом от лучей всепроникающего знания, потомки этого Фомы и по сей день вкушают плоть и кровь Фрейда с невинной миной – бескровной дочерью греха. Как видите, я исполнил своё обещание относительно братьев-мусульман, или неверных. Но судьба семейного романа для вставших на путь психоанализа на этом не кончается. Их ожидают все коллизии, уготовленные Эдипом для подрастающих субъектов.
Мы можем совершить дальнейший шаг, переходя от одного согретого дыханием любознания участка тела к другому, – и экстраполировать имеющиеся данные на процесс, который кажется мне не менее достойным внимания. Как и младенец, субъект профессиональной деятельности обнаруживает на своём пути преграду – образ всесильного отца. Со временем растущий аналитик будет вынужден избрать для себя определённую позицию по отношению к отцу (Фрейду) и теории (матери). Таким образом, можно предположить, что качество профессиональной идентичности оказывается целиком зависящей как от выбора позиций, а лучше – от их сочетания, так и от фиксаций на стадиях теоретикосексуального развития по аналогии с развитием психосексуальным.
Акт такой экстраполяции предполагает и наличие различных перверсий. Теоретикосексуальное влечение, как стремление к познанию, может претерпевать ряд изменений и искажений. Перверт, как уже говорилось выше о Фрейде, способен к тотальному переозначиванию концептов. Известная доля перверсивности лежит в основе любой инновации и творческой потенции, в том числе и креативности. Однако одного обладания фаллосом по достижении генитальной фазы теоретикосексуального развития недостаточно. В подобном случае мы видим только добросовестного работника, аккуратно несущего в своих пытливых руках святую букву психоанализа, но решительно неспособного к производству чего-то нового. Точно также и одних феминности и маскулинности может оказаться недостаточно для воспроизводства и поддержания генотипа вида. Тем более что именно открытие в душе нового и указывает на основной предмет психоаналитической науки.
Поток свободных – ассоциаций как ветер, шумящий ночью в листве, или как ручей, пробивающий себе путь к морю, где он воссоединяется с единством. Но возможно ли с помощью этого потока открыть в человеческой душе места, ещё не тронутые ржавчиной первичной травмы? Возможен ли иной путь, кроме нам известного, – компульсивного возврата к этой первичности для переименования её во вторичность, третичность?.. Вспомнить для того, чтобы забыть. Ведь невозможно же носить её вечно. Психоанализ как травматическое сновидение, которое, будучи разгаданным, лишается иллюзии исцеления, и человек снова и снова тыкается в пустое место своей инфантильной беспомощности. Возможен ли другой путь овладения неподвластными нашей воле обстоятельствами через отказ от владения ими во имя того, чтобы они не владели нами, будучи в свой черёд напуганы неудержимой настойчивостью невротика? Однажды я сказал одному человеку: продолжай говорить до тех пор, пока ты не почувствуешь спокойствие и не поймёшь, что это такая же реальность, как и твоя боль и как то, что ты хочешь узнать о ней ещё больше. Кому знать, возможно, это тоже выход?

>Мотив бело-полосато-черной зебры не настолько однозначен, чтобы можно было
делать какие-либо выводы. Могу сказать только одно: —Ты сумасшедший. Тебе
не нужно понимать. Тебе нужно СЛЫШАТЬ, ВИДЕТЬ, ЧУВСТВОВАТЬ и ДЕЛАТЬ.
Цветная зебра только внутри, если, скажем, порвать ей горло тупым ножом и
смотреть, как по-немногу вытекает боль, цветная боль. Плакать мы уже не
умеем, или ещё не научились. Ещё больше цвета и разнообразия, когда
сдираешь с неё полосатую шкуру. Каждый орган выкрашен в свой цвет.

Иногда они возвращаются.

Как пришло и ушло,
Так и мир пребудет вечно…

Ни о чем не хочется писать. Я пуст, как гнилой орех или как старая консервная банка. Это какой-то тупик. Я уже ничего впереди не вижу. Всё кончилось, и жизнь замерла. После Той мне казалось, что я уже никогда не смогу любить. А после Тебя я даже не хочу что-то предполагать… Но факт остаётся фактом – девушки, женщины… мне просто осточертели. Все, кто мне был дорог, покинули меня. По разным причинам… Ты вот просто живёшь в Москве. Это очень далеко. И, казалось, это пустяк – расстояние. Но дело ведь не в физических величинах. Можно быть близко друг к другу даже на разных планетах, и – совершенно чужими под одной крышей, в супружеской кровати… И дети в этом случае только всё осложняют; это страшно, когда ещё вчера любившие, сегодня уже друг друга ненавидят. А ты вот вдруг перестала писать. Сдаётся мне, что лето действительно кончилось и продолжения не будет. Хоть я и стараюсь гнать от себя такие мысли, предпочитая слепую веру влюблённого, что всё в порядке, что ты просто действительно занята и тусуешься, чтобы развеется и оградиться от работы, и скоро я получу новое письмо, услышу твой голос…. Но растущее и гнетущее меня чувство, что я просто стал неинтересен, вытеснен толпой других, реальных впечатлений и сохранён в папку «Отпуск в Крыму 2006» («в Москве вообще всех много, и девушек, и парней, красивых и умных…и все друг другу изменяют…»), – меня не покидает. И отсутствие новых писем только подтверждает эту горькую догадку.
Я в какой-то апатии. О стольком можно рассказать, но я лишь наблюдаю за пёстрым роем слов и образов, которые уже не подвластны мне. Они живут своей жизнью и, кажется, смеются надо мной, дразнятся. Я сажусь за компьютер с намерением выразить своё настроение, воплотить в материальном мире то, что ещё осталось в душе. Но нужные слова не приходят. Они пролетают мимо меня как голограммы, и никаким сачком не поймать этих капризных бабочек. Есть только чувства, эмоции. Я бренчу на гитаре, наигрываю какие-то мелодии. Даже что-то написал уже. Но слов нет. Наверно их просто намного меньше, чем того, что я с их помощью пытаюсь очертить и раскрасить. Или обедневшая, разграбленная душа просто жадничает, не отпускает. Чем меньше имеешь, тем больше ценишь то, что есть (ведь без тех остатков, что ещё теплятся, я превращусь в воспоминание о самом себе, и я боюсь, что это уже происходит…). Особенно, если понимаешь, что сил любить с той же интенсивностью вновь и вновь никто тебе не добавит, как и не вернёт прожитых лет. И ты только со слабой усмешкой разочарованного романтика и уставшего от самого себя циника приглядываешься к темным углам и сомнительным поворотам жизни, равнодушно дожидаясь её – либо Любви, либо Смерти, которая куда честнее первой и приходит хоть и единожды, но наверняка, чтобы сравнять тебя с вечностью. Я даже не знаю, что со мной будет, если я разочаруюсь даже в ней!..
Как пришло и ушло, так и мир пребудет вечно. И мы в этом мире всегда будем одиноки. И никакие друзья не оградят нас от вселенского холода, который мы почему-то называем жизнью. Но это просто существование. Вокруг всегда есть что-то, что вполне справедливо может оспорить наше право на это существование, даже не являясь при этом живым. Мы просто есть, и никакое желание жить, любить, – вечно! – не выдержит схватки с законами этого мира. Физиология, биология, биохимия… Мы просто в театре, и представление в нём нам дают те самые словеса-бабочки с разноцветными крылышками. И тогда кто-то, чтобы не сойти с ума от безразличия Космоса к какому-то временному, точнее, мгновенному, как искра, сгустку энергии, которая, случайно завязавшись в узелок, называемый человеком, уже порвался, развязался и концы растворились в Ничто, чтобы прильнуть к новым невообразимым узорам… как в калейдоскопе… тогда кто-то придумывает Любовь. Но калейдоскоп разбивается и рассыпается миллионами цветных осколков по небу, но я уже устал глядеть на него! Я лениво курю на балконе и думаю, что буддисты трусы, потому что прячутся от последствий своих желаний за их отсутствие; а екзистенциалисты – слабаки и нытики, потому что постоянно обнажают и суют прямо в лицо то, что и так все смутно чувствуют и игнорируют в сиянии Вавилонской иллюминации. Хотя – и первое, и второе, очень естественно, очень по-человечески. Я думаю, что философия суицида – это наиболее сильное и мужественное проявление человеческого ума и мысли. Способность посмотреть смерти в лицо и без обиняков признаться в том, что если жить не можешь, если упустил свое (упустил!!! Как будто от нас что-то здесь зависит…), то не дожидайся окончания спектакля, особенно если тебе уже известен его финал, не порть воздух, позволь другим в комфорте насладиться прекрасным зрелищем, встань и выйди в чёрный морозный воздух бесконечной ночи. Нас и так уже шесть миллиардов. Но ты всё равно одна…

                         Какая-то мрачная, видимо, давно обеспортвейненная птица.